Мой отец лечил зубы Сталину. Зубы сталина


Мой отец лечил зубы Сталину — Российская газета

У меня в руках роман Анатолия Рыбакова "Дети Арбата" - бестселлер конца восьмидесятых-начала девяностых годов прошлого века. Это не тот том, который стоит на моих книжных полках. Этот экземпляр, изданный в 1987 году издательством "Советский писатель", с личным автографом писателя мне принес известный в Москве стоматолог Сергей Максимович Липец. С разрешения Сергея Максимовича мы публикуем надпись, сделанную Рыбаковым: "Максиму Савельевичу Липецу ( в романе -Липману) с уважением, благодарностью на долгую память. Ан. Рыбаков, 12.2.1988 г".

Нет теперь в живых ни писателя Рыбакова, ни Максима Липеца, который стал прообразом одного из героев романа - стоматолога, лечившего зубы Сталину. Осталась память. И сегодня беседую с сыном Максима Савельевича - Сергеем Максимовичем. Мы знакомы давно. Давно уговаривала Липеца-младшего рассказать об отце. Не соглашался. А тут появилась публикация известного стоматолога, который поведал о том, как он лечил зубы Сталину. Вот тогда-то Сергей Максимович и принес мне том Рыбакова с дарственной надписью, тогда-то и состоялась наша беседа.

- Мой отец, - рассказывает Сергей Максимович, - в свое время окончил очень престижную Московскую частную зубоврачебную школу Коварского. Здание школы сохранилось - оно во дворе Московского стоматологического университета имени Семашко на Долгоруковской улице. У выпускников этой школы была очень высокая профессиональная репутация.

- Вы считаете, что именно поэтому вашего отца-еврея пригласили на работу в Санупр Кремля и доверили лечение зубов членам политбюро и самого Иосифа Виссарионовича?

- На этот вопрос у меня нет ответа. Это произошло тогда, когда я был ребенком. Уже после смерти вождя я спрашивал об этом отца. Он пожимал плечами и лишь рассказал, что его пригласили в Санупр на место уволенного другого еврея Якова Ефимовича Шапиро, который лечил всех членов правительства. Его увольнение удивило многих - Шапиро был блистательным специалистом. Поговаривали, что виной всему пресловутый пятый пункт. И потому совсем загадкой стало назначение моего отца с тем же пятым пунктом. До этого отец десять лет проработал в Центральном институте протезирования.

- Появились высокая зарплата и достойная квартира...

- Таковой не было. Жили мы на Петровке, 26, в большой коммуналке. Кроме нашей семьи - мамы, папы, меня и старшей сестры - в этой квартире жили еще шесть семей. На всех одна кухня, один туалет и никакой ванной комнаты. Во время войны нашу семью вместе с Санупром Кремля эвакуировали в Куйбышев. Отец вскоре вернулся в Москву, а мы остались в эвакуации. В столице отец узнал, что наша комната в коммуналке занята. Отец несколько суток жил в своем рабочем кабинете в Санупре на улице Грановского. Кто-то из членов правительства - фамилию запамятовал, узнав о таком месте жительства отца, приказал немедленно освободить комнату. В ней вся наша семья и жила до 1955 года. Только после смерти Сталина, только в 1955 году мы получили нормальное жилье.

Случай помог. Заболели зубы у Климента Ефремовича Ворошилова. И он послал своего водителя за моим отцом. Водитель был новый и закоулков нашей коммуналки не знал. Потому долго плутал между ларями с картошкой, висящими на стенах велосипедами, корытами и прочей утвари, пока нашел нашу комнату. Ворошилов весь извелся в ожидании отца и начал, было, выговаривать водителю за столь долгое отсутствие. А тот подробно объяснял, как он искал нашу комнату. Ворошилов спросил отца: "Вы что, действительно живете в таких условиях? Почему вы об этом никогда никому не говорили?" Отец ответил вопросом: "А почему я должен был об этом говорить?" Такое было время, такие отношения - ничего не просить.

Вскоре после этого разговора отец тяжело заболел, попал на операцию, хворал несколько месяцев. Когда он еще был в больнице, маме принесли повестку на получение ордера на квартиру. В то время как раз начало застраиваться Хорошевское шоссе. Именно там нам предложили квартиру. Это теперь Хорошевка чуть ли ни центр, а тогда это были задворки Москвы. И отец сказал, что лучше умрет в своей коммуналке на Петровке, но так далеко от центра жить не хочет. Когда отец выписался из больницы, он был еще очень слаб, и я его прогуливал по Столешникову переулку. Вот как-то веду его под руку, и он увидел стройку напротив Моссовета. Говорит мне: вот в таком бы доме квартиру получить! Мы посмеялись. А через несколько месяцев отцу предложили ордер по адресу: улица Горького, дом 8. Отец даже не стал ничего спрашивать: его не интересовало ни сколько комнат, ни какой этаж. Он согласился тут же. Так мы стали жильцами трехкомнатной квартиры на седьмом этаже.

Ворошилов подарил отцу на 60-летие роскошные часы марки "Мозер". Незадолго до смерти отец подарил их сыну сестры.

- И все-таки, Сергей Максимович, я спрошу еще раз: ваш отец долгие годы работал в Санупре. И вы совсем ничего не знали о его пациентах? Он никогда о них не рассказывал?

- Ничего! Когда в 1953 году сфабриковали "дело врачей", отец каждое утро, уходя на работу, целовал меня и сестру Лялю, прощался с нами. Мама ему вручала сверток. Никто не знал, вернется ли он. Я тогда учился в восьмом классе 170-й школы Москвы. Каждый урок, независимо от предмета, начинался с осуждения врачей-убийц. А дома никаких обсуждений. Мама-фармацевт старалась не выходить на кухню, потому что наш чайник с плиты убирался. Мама поставила в комнате электроплитку и на ней готовила. В комнате соорудили занавеску, за ней поставили тазик, так мы умывались. Вечером отец приходил и тихо маме говорил: взяли Вовси, взяли Виноградова, взяли Егорова. (Ведущие советские врачи, арестованные по тому гнусному делу. - И.К.)

- Отец осуждал этих врачей?

- Никогда! Они были не просто коллегами - друзьями по работе. Но и никаких оценок. Во всяком случае, вслух. Никто же не знал, кто следующий. Лишь когда Сталин умер, и дело врачей прекратили, только тогда отец сказал: "Я был первым на очереди на арест в Стоматологическом отделении - до него просто не успели дойти".

- Когда же вам стало известно, что отец лечил Сталина?

- Только после смерти вождя и то не сразу. Подробности вообще никто не знал до тех пор, пока я не познакомил писателя Анатолия Наумовича Рыбакова с отцом.

- Как произошло знакомство?

- К тому времени я уже успел окончить стоматинститут, ординатуру, отработал во 2-й поликлинике 4-го управления Кремлевки. Врачам, вы знаете, всегда платили гроши, и я занимался частной практикой. Как-то моей пациенткой стала очень симпатичная дама. Мы разговорились. Оказалось, что она жена писателя Рыбакова. Откуда-то она узнала, что мой отец лечил зубы всем членам политбюро. И стала меня просить познакомить Рыбакова с отцом. Я ей сказал, что это совершенно бессмысленно: отец ничего не расскажет. Отец к тому времени уже не работал, сидел на пенсии, плохо себя чувствовал. Перед этим был случай: я жил в какой-то развалюхе, неподалеку от Киевского вокзала. Там у меня тоже была частная практика. Однажды наша домработница кричит: "Сережа, Сережа! Там какую-то даму привезли на черной машине, в роскошной шубе". Вошла дама. Действительно роскошная, и шуба роскошная. Я ее посадил в кресло, смотрю в рот и вижу знакомую руку - явная работа отца. Спрашиваю даму: "Где, кто вам делал эти коронки?" Она говорит: "В Кремлевке, один старый врач, фамилию не помню". Я стал перечислять фамилии. Может быть, Липец? "Да, да, Липец". А я его сын. Оказалось, что моя пациентка - дочь Кагановича Майя. В то время их как раз отлучили от Кремлевки. Майя - очень приятная женщина, мы потом подружились. Она была как бы выброшенная из седла. Даже просила меня достать ей "спидолу", не знала, куда, как ходить.

Прошло много лет. Как-то звонит Майя Лазаревна, просит меня проконсультировать отца. Договорились, что она его привезет в квартиру отца на улице Горького. Я выхожу на кухню, где отец раскладывал очередной пасьянс, и говорю ему: сейчас будешь консультировать своего старого пациента. Он оторвался от пасьянса: "Кого?" Я сказал: "Лазаря Моисеевича". Отец аж подскочил: "Меня нет дома! Меня нет дома!" Пришлось мне консультировать Кагановича - интеллигентный скромный старичок. Больше я его никогда не видел. Лишь читал о нем. Так вот, зная такую реакцию отца, я и думал, что не станет он ничего никому рассказывать. Но жена Рыбакова все-таки уговорила меня. Привела она Анатолия Наумовича. Я его познакомил с отцом. Они сели на кухне. Отец тогда увлекался приготовлением ягодных вин на даче. Даже ездил в Тимирязевку, занимался на курсах, делал хорошие вина. Стал угощать Рыбакова, и писатель его разговорил, убедил, что уже можно рассказывать о той жизни. Тогда-то мы услышали, как отец протезировал Сталина в Сочи, в Мацесте. После этого мы с сестрой постарались узнать о тех событиях как можно больше.

Если помните роман, то там Липман (под этим именем мой отец выведен в "Детях Арбата") протезирует зубы Сталину в 1938 году. На самом же деле это события 1947-го или 1948 года. Отец рассказал, что ему внезапно приказали лететь на вызов в Сочи. Цель неизвестна, но все необходимые инструменты было велено взять. Отец полетел вместе с зубным техником Ерофеевым. Прилетели. Их поселили в небольших коттеджах - в разных. Отец был в коттедже один. Все огорожено. Есть телефон. Пару суток ни отец, ни Ерофеев не знали, где находятся, зачем их здесь поселили. Лишь вечером заходили какие-то генералы, пили хорошие вина. Играли в преферанс. И... полная, мучительная неизвестность. Чтобы выйти с территории коттеджа и пойти искупаться, отец должен был позвонить и сказать, на какое время он отлучается на пляж. Тогда-то отец и начал кропать свою единственную книгу о стоматологии. Он в жизни в таких условиях не жил.

Через пару дней отца отвели к Сталину. До этого он лечил Сталина в его кремлевском кабинете. Когда в первый раз отца привели в кабинет к Сталину, за ним по пятам ходил Поскребышев: смотрел, как отец мыл руки, обследовал каждый пузырек с лекарствами. У меня до сих пор хранятся дома пузырьки, на которых чернилами написано: "Проверено".

Отец осмотрел рот вождя: там был очень хороший бюгельный протез, сделанный Яковом Ефимовичем Шапиро.

- Извините, перебиваю. Вы второй раз упоминаете этого доктора. Вы знали Якова Ефимовича?

- Плохо. Лишь один раз услышал разговор его с отцом: "Что ты там сидишь? Уходи из Кремлевки. Я только после увольнения начал жить". Наивный был человек: как будто кто-то сам мог решить, работать ему в Кремлевке или нет.

- Вернемся в Сочи...

- Отец увидел, что зубы под протезом расшатались, надо все переделывать. Условий для бюгельного протеза уже не было, нужно было делать съемный протез. Отец сказал об этом Иосифу Виссарионовичу. Сталин стукнул кулаком по столу. Да так, что подпрыгнули все пузырьки, которые отец расставил в полуметре от вождя. Сталин сказал: "Никакой пластмассы. Только золото!" Приказ Сталина - это приказ Сталина. Слепки тогда снимались гипсом. Сняли слепки. Два-три дня отец с Ерофеевым делали новый протез. У Сталина, который курил трубку, были из-за этого зубы коричневатого цвета. Для протеза нужно было подобрать фарфоровые зубы именно такого коричневатого цвета. В Кремлевке таких зубов не было. Связались с нашим посольством в Берлине. Там тоже не смогли найти такие зубы.

Тогда фирма "Аш" из Берлина связалась с Лондоном, и срочно доставили зубы из Лондона в Санупр, а оттуда - в Мацесту. Отец с техником окончили работу. Все подогнали. На следующий день была поправка. Сталин сказал отцу: "Ну что, доктор, я же сказал, что будет хорош золотой!" (Основа протеза из золота.) Отец почувствовал себя живым и сказал Сталину: "Иосиф Виссарионович! У меня к вам очень большая просьба". (Отец знал: Сталин не любил, когда к нему обращались с просьбой.) Вождь скривился: "Какая?" Отец достает из кармана съемный протез из пластмассы с фарфоровыми зубами - именно такой показан в данной ситуации. "Попробуйте поносить и тот, и другой". Сталин согласился неохотно. На следующий день отец снова пришел на прием к вождю. Сталин сказал: "Доктор, в качестве самокритики должен признать, что этот действительно удобнее". И почти в приказном порядке Сталин велел моему отцу и Ерофееву еще неделю прожить в Мацесте.

Больше отец Сталина не видел. В "Детях Арбата" эти события изложены очень близко к тому, как о них рассказывал отец.

- Как вы думаете, почему у Рыбакова в романе отец под другой фамилией?

- Отец всю жизнь прожил в страхе и, видимо, боялся засветиться. Когда Сталин умер, отцу позвонил профессор (потом он стал академиком) Александр Иванович Евдокимов и сказал: "Максим! Он умер с твоими!" (имелись в виду зубы протеза. Евдокимов входил в комиссию, которая подписывала протокол о смерти вождя. - И.К).

- Кто еще из "великих мира сего" был пациентом вашего отца?

- Он лечил всех членов Политбюро. Но рассказывать об этом было не принято, а может, просто запрещено - точно сказать не могу.

- Максим Савельевич был членом партии?

- Вступил в 1942 году. И до конца дней платил партвзносы.

- Как отец воспринял роман Рыбакова?

- Не просто читал - вчитывался. И, по-моему, гордился, что стал прототипом одного из героев. Очень берег книгу с автографом писателя. Показывал только самым близким людям... Если бы был жив, скорее всего не разрешил бы ее выносить из дома...

rg.ru

Аркадий Красильщиков: ДАНТИСТ СТАЛИНА

Об одном из прототипов Анатолия Рыбакова У меня в руках роман АнатолияРыбакова "Дети Арбата" - бестселлер конца восьмидесятых - начала девяностых годов прошлого века. Это не тот том, который стоит на моих книжных полках. Этот экземпляр, изданный в 1987 году издательством "Советский писатель", с личным автографом писателя мне принес известный в Москве стоматолог Сергей Максимович Липец. С разрешения Сергея Максимовича мы публикуем надпись, сделанную Рыбаковым: "Максиму Савельевичу Липецу (в романе -Липману) с уважением, благодарностью на долгую память. Ан.Рыбаков, 12.2.1988г".

Нет теперь в живых ни писателя Рыбакова, ни Максима Липеца, который стал прообразом одного из героев романа - стоматолога, лечившего зубы Сталину. Осталась память.

Я сегодня беседую с сыном Максима Савельевича - Сергеем Максимовичем. Мы знакомы давно. Давно уговаривала Липеца - младшего рассказать об отце. Не соглашался. А тут появилась публикация известного стоматолога, который поведал о том, как он лечил зубы Сталину. Вот тогда-то Сергей Максимович и принес мне том Рыбакова с дарственной надписью, тогда-то и состоялась наша беседа.>>>>- Мой отец, - рассказывает Сергей Максимович, - в свое время окончил очень престижную Московскую частную зубоврачебную школу Коварского. Здание школы сохранилось - оно во дворе Московского стоматологического университета имени Семашко на Долгоруковской улице. У выпускников этой школы была очень высокая профессиональная репутация.>>>>- Вы считаете, что именно поэтому вашего отца-еврея пригласили на работу в Санупр Кремля и доверили лечение зубов членам политбюро и самого Иосифа Виссарионовича?>>>>- На этот вопрос у меня нет ответа. Это произошло тогда, когда я был>ребенком. Уже после смерти вождя я спрашивал об этом отца. Он пожимал>плечами и лишь рассказал, что его пригласили в Санупр на место>уволенного другого еврея Якова Ефимовича Шапиро, который лечил всех>членов правительства. Его увольнение удивило многих - Шапиро был>блистательным специалистом. Поговаривали, что виной всему пресловутый>пятый пункт. И потому совсем загадкой стало назначение моего отца с>тем же пятым пунктом. До этого отец десять летпроработал в Центральном институте протезирования.>>>>- Появились высокая зарплата и достойная квартира...>>>>- Таковой не было. Жили мы на Петровке, 26, в большой коммуналке.>Кроме нашей семьи - мамы, папы, меня и старшей сестры - в этой>квартире жили еще шесть семей. На всех одна кухня, один туалет и>никакой ванной комнаты. Во время войны нашу семью вместе с Санупром>Кремля эвакуировали в Куйбышев. Отец вскоре вернулся в Москву, а мы>остались в эвакуации. В столице отец узнал, что наша комната в>коммуналке занята. Отец несколько суток жил в своем рабочем кабинете в>Санупре на улице Грановского. Кто-то из членов правительства - фамилиюзапамятовал, узнав о таком месте жительства отца, приказал немедленно освободить комнату. В ней вся наша семья и жила до 1955 года. Только после смерти Сталина, только в 1955 году мы получили нормальное жилье.>>>>Случай помог. Заболели зубы у Климента Ефремовича Ворошилова. И он>послал своего водителя за моим отцом. Водитель был новый и закоулков>нашей коммуналки не знал. Потому долго плутал между ларями с>картошкой, висящими на стенах велосипедами, корытами и прочей утвари,>пока нашел нашу комнату. Ворошилов весь извелся в ожидании отца и>начал, было, выговаривать водителю за столь долгое отсутствие. А тот>подробно объяснял, как он искал нашу комнату. Ворошилов спросил отца:>"Вы что, действительно живете в таких условиях? Почемувы об этом никогда никому не говорили?" Отец ответил вопросом: "А почему я должен был об этом говорить?" Такое было время, такие отношения - ничего не просить.>>>>Вскоре после этого разговора отец тяжело заболел, попал на операцию,>хворал несколько месяцев. Когда он еще был в больнице, маме принесли>повестку на получение ордера на квартиру. В то время как раз начало>застраиваться Хорошевское шоссе. Именно там нам предложили квартиру.>Это теперь Хорошевка чуть ли ни центр, а тогда это были задворки>Москвы. И отец сказал, что лучше умрет в своей коммуналке на Петровке,>но так далеко от центра жить не хочет. Когда отец выписался из>больницы, он был еще очень слаб, и я его прогуливал поСтолешникову переулку. Вот как-то веду его под руку, и он увидел стройку напротив Моссовета. Говорит мне: вот в таком бы доме квартиру получить! Мы посмеялись. А через несколько месяцев отцу предложили ордер по адресу: улица Горького, дом 8. Отец даже не стал ничего спрашивать: его не интересовало ни сколько комнат, ни какой этаж. Он согласился тут же. Так мы стали жильцами трехкомнатной квартиры на седьмом этаже.>>>>Ворошилов подарил отцу на 60-летие роскошные часы марки "Мозер". Незадолго до смерти отец подарил их сыну сестры.>>>>- И все-таки, Сергей Максимович, я спрошу еще раз: ваш отец долгие годы работал в Санупре. И вы совсем ничего не знали о его пациентах? Он никогда о них не рассказывал?>>>>- Ничего! Когда в 1953 году сфабриковали "дело врачей", отец каждое>утро, уходя на работу, целовал меня и сестру Лялю, прощался с нами.>Мама ему вручала сверток. Никто не знал, вернется ли он. Я тогда>учился в восьмом классе 170-й школы Москвы. Каждый урок, независимо от>предмета, начинался с осуждения врачей-убийц. А дома никаких>обсуждений. Мама-фармацевт старалась не выходить на кухню, потому что>наш чайник с плиты убирался. Мама поставила в комнате электроплитку и>на ней готовила. В комнате соорудили занавеску, за нейпоставили тазик, так мы умывались. Вечером отец приходил и тихо маме говорил: взяли Вовси, взяли Виноградова, взяли Егорова. (Ведущие советские врачи, арестованные по тому гнусному делу. - И.К.)>>>>- Отец осуждал этих врачей?>>>>- Никогда! Они были не просто коллегами - друзьями по работе. Но и никаких оценок. Во всяком случае, вслух. Никто же не знал, кто следующий. Лишь когда Сталин умер, и дело врачей прекратили, только тогда отец сказал: "Я был первым на очереди на арест в Стоматологическом отделении - до него просто не успели дойти".>>>>- Когда же вам стало известно, что отец лечил Сталина?>>>>- Только после смерти вождя и то не сразу. Подробности вообще никто не знал до тех пор, пока я не познакомил писателя Анатолия Наумовича Рыбакова с отцом.>>>>- Как произошло знакомство?>>>>- К тому времени я уже успел окончить стоматинститут, ординатуру,>отработал во 2-й поликлинике 4-го управления Кремлевки. Врачам, вы>знаете, всегда платили гроши, и я занимался частной практикой. Как-то>моей пациенткой стала очень симпатичная дама. Мы разговорились.>Оказалось, что она жена писателя Рыбакова. Откуда-то она узнала, что>мой отец лечил зубы всем членам политбюро. И стала меня просить>познакомить Рыбакова с отцом. Я ей сказал, что это совершенно>бессмысленно: отец ничего не расскажет. Отец к тому времени уже неработал, сидел на пенсии, плохо себя чувствовал. Перед этим был случай: я жил в какой-то развалюхе, неподалеку от Киевского вокзала. Там у меня тоже была частная практика. Однажды наша домработница кричит: "Сережа, Сережа! Там какую-то даму привезли на черной машине, в роскошной шубе". Вошла дама. Действительно роскошная, и шуба роскошная. Я ее посадил в кресло, смотрю в рот и вижу знакомую руку - явная работа отца. Спрашиваю даму: "Где, кто вам делал эти коронки?" Она говорит: "В Кремлевке, один старый врач, фамилию не помню". Я стал перечислять фамилии. Может быть, Липец? "Да, да, Липец". А я его сын. Оказалось, что моя пациентка - дочь Кагановича Майя. В то время их как раз отлучили от Кремлевки. Майя - очень приятная женщина, мы потом подружились. Она была как бы выброшенная из седла. Даже просила меня достать ей "спидолу", не знала, куда, как ходить.>>>>Прошло много лет. Как-то звонит Майя Лазаревна, просит меня>проконсультировать отца. Договорились, что она его привезет в квартиру>отца на улице Горького. Я выхожу на кухню, где отец раскладывал>очередной пасьянс, и говорю ему: сейчас будешь консультировать своего>старого пациента. Он оторвался от пасьянса: "Кого?" Я сказал: "Лазаря>Моисеевича". Отец аж подскочил: "Меня нет дома! Меня нет дома!">Пришлось мне консультировать Кагановича - интеллигентный скромный>старичок. Больше я его никогда не видел. Лишь читал о нем. Так вот,зная такую реакцию отца, я и думал, что не станет он ничего никому рассказывать. Но жена Рыбакова все-таки уговорила меня. Привела она Анатолия Наумовича. Я его познакомил с отцом. Они сели на кухне. Отец тогда увлекался приготовлением ягодных вин на даче. Даже ездил в Тимирязевку, занимался на курсах, делал хорошие вина. Стал угощать Рыбакова, и писатель его разговорил, убедил, что уже можно рассказывать о той жизни. Тогда-то мы услышали, как отец протезировал Сталина в Сочи, в Мацесте. После этого мы с сестрой постарались узнать о тех событиях как можно больше.>>>>Если помните роман, то там Липман (под этим именем мой отец выведен в>"Детях Арбата") протезирует зубы Сталину в 1938 году. На самом же деле>это события 1947-го или 1948 года. Отец рассказал, что ему внезапно>приказали лететь на вызов в Сочи. Цель неизвестна, но все необходимые>инструменты было велено взять. Отец полетел вместе с зубным техником>Ерофеевым. Прилетели. Их поселили в небольших коттеджах - в разных.>Отец был в коттедже один. Все огорожено. Есть телефон. Пару суток ни>отец, ни Ерофеев не знали, где находятся, зачем ихздесь поселили. Лишь вечером заходили какие-то генералы, пили хорошие вина. Играли в преферанс. И... полная, мучительная неизвестность. Чтобы выйти с территории коттеджа и пойти искупаться, отец должен был позвонить и сказать, на какое время он отлучается на пляж. Тогда-то отец и начал кропать свою единственную книгу о стоматологии. Он в жизни в таких условиях не жил.>>>>Через пару дней отца отвели к Сталину. До этого он лечил Сталина в его кремлевском кабинете. Когда в первый раз отца привели в кабинет к Сталину, за ним по пятам ходил Поскребышев: смотрел, как отец мыл руки, обследовал каждый пузырек с лекарствами. У меня до сих пор хранятся дома пузырьки, на которых чернилами написано: "Проверено".>>>>Отец осмотрел рот вождя: там был очень хороший бюгельный протез,>сделанный Яковом ЕфимовичемШапиро.>>>>- Извините, перебиваю. Вы второй раз упоминаете этого доктора. Вы знали Якова Ефимовича?>>>>- Плохо. Лишь один раз услышал разговор его с отцом: "Что ты там сидишь? Уходи из Кремлевки. Я только после увольнения начал жить". Наивный был человек: как будто кто-то сам мог решить, работать ему в Кремлевке или нет.>>>>- Вернемся в Сочи...>>>>- Отец увидел, что зубы под протезом расшатались, надо все>переделывать. Условий для бюгельного протеза уже не было, нужно было>делать съемный протез. Отец сказал об этом Иосифу Виссарионовичу.>Сталин стукнул кулаком по столу. Да так, что подпрыгнули все пузырьки,>которые отец расставил в полуметре от вождя. Сталин сказал: "Никакой>пластмассы. Только золото!" Приказ Сталина - это приказ Сталина.>Слепки тогда снимались гипсом. Сняли слепки. Два-три дня отец с>Ерофеевым делали новый протез. У Сталина, который курил трубку,были из-за этого зубы коричневатого цвета. Для протеза нужно было подобрать фарфоровые зубы именно такого коричневатого цвета. В Кремлевке таких зубов не было. Связались с нашим посольством в Берлине. Там тоже не смогли найти такие зубы. Тогда фирма "Аш" из Берлина связалась с Лондоном, и срочно доставили зубы из Лондона в Санупр, а оттуда - в Мацесту. Отец с техником окончили работу. Все подогнали. На следующий день была поправка. Сталин сказал отцу: "Ну что, доктор, я же сказал, что будет хорош золотой!" (Основа протеза иззолота.) Отец почувствовал себя живым и сказал Сталину: "Иосиф Виссарионович! У меня к вам очень большая просьба". (Отец знал: Сталин не любил, когда к нему обращались с просьбой.) Вождь скривился: "Какая?" Отец достает из кармана съемный протез из пластмассы с фарфоровыми зубами - именно такой показан в данной ситуации. "Попробуйте поносить и тот, и другой". Сталин согласился неохотно. На следующий день отец снова пришел на прием к вождю. Сталин сказал: "Доктор, в качестве самокритики должен признать, что этот действительно удобнее". И почти в приказном порядке Сталин велел моему отцу и Ерофееву еще неделю прожить в Мацесте.>>>>Больше отец Сталина не видел. В "Детях Арбата" эти события изложены очень близко к тому, как о них рассказывал отец.>>>>- Как вы думаете, почему у Рыбакова в романе отец под другой фамилией?>>>>- Отец всю жизнь прожил в страхе и, видимо, боялся засветиться. Когда Сталин умер, отцу позвонил профессор (потом он стал академиком) Александр Иванович Евдокимов и сказал: "Максим! Он умер с твоими!" (имелись в виду зубы протеза. Евдокимов входил в комиссию, которая подписывала протокол о смерти вождя. - И.К).>>>>- Кто еще из "великих мира сего" был пациентом вашего отца?>>>>- Он лечил всех членов Политбюро. Но рассказывать об этом было не принято, а может, просто запрещено - точно сказать не могу.>>>>- Максим Савельевич был членом партии?>>>>- Вступил в 1942 году. И до конца дней платил партвзносы.>>>>- Как отец воспринял роман Рыбакова?>>>>- Не просто читал - вчитывался. И, по-моему, гордился, что стал прототипом одного из героев. Очень берег книгу с автографом писателя. Показывал только самым близким людям... Если бы был жив, скорее всего не разрешил бы ее выносить из дома...

 

...

a.kras.cc

«Специальное помещение» - Москва - МК

Для «кадров, которые решают все»

11.09.2013 в 17:40, просмотров: 5124

Каждый раз, рассказывая о достопамятных домах, я заглядываю в список «Расстрелы в Москве» и убеждаюсь: казни затронули массу невинных людей практически на всех улицах. На Петровке, 26, числятся 16 убитыми, не считая тех, кого осудили страдать в концлагерях, тюрьмах и ссылке, а их в несколько раз больше. Никакой «назревшей сменой политических элит», как пытаются доказать лукавые доктора исторических наук, не объяснить гибель во цвете лет «техника завода №203 Папоротского, парикмахера Дзержинского района Есина, бригадира слесарной группы завода №204 Ступмана, главного инженера Московской макулатурной фабрики Шварца, главного инженера завода «Мосэлемент» Гаспаряна — жителей одного дома.

«Специальное помещение»

фото: Михаил Ковалев

Каланчевская улица, 43. Сейчас здесь находится Мещанский суд.

До этого как переехать в новый «жилой дом Советов, ЦИК и СНК СССР», злосчастный «Дом на набережной», на Петровке, 26, жил член партии с 1905 года Абрам Захарович Каминский. Его не преминул помянуть в книге «Двести лет вместе» Александр Солженицын, рассказывая о перемещениях с одной высокой должности на другую руководителей-евреев: «Вот несколько траекторий: …Абрам Каминский: нарком госконтроля Донецко-Криворожской республики, а вскоре зам. наркома по делам национальностей РСФСР, да и тотчас — секретарь Донецкого губкома, а надо — в наркомате земледелия, а надо — директор Промакадемии, а надо — в наркомате финансов».

Тут и неточности, и ошибка. «Секретарем Донецкого губкома» Каминский не избирался, в наркомат земледелия не назначался. Солженицын полагал, что «многочисленные и дальние переброски руководителей в ленинское время вызывались острой нехваткой надежных кадров, а в сталинское могли быть и признаком недоверия: оторвать от наросших связей». Но Каминский «наросших связей» не успевал нажить. Его карьера, как у всех функционеров, зависела от отношения к нему ЦК партии и его аппарата.

Секретарь Луганского горкома Каминский, когда Ленин скрывался в шалаше, выступил в прениях на 6-м съезде РСДРП, где доклад ЦК сделал Сталин. И поддержал курс на вооруженное восстание. После захвата власти он действительно был наркомом недолговечной советской республики. С луганским слесарем, будущим маршалом Климом Ворошиловым и отрядом рабочих Каминский с боями пробился к Царицыну. Там посланный на юг России добывать хлеб нарком по делам национальностей Иосиф Сталин проявил себя военачальником. Знакомством и службой с ним объясняется неожиданный переезд в Москву, назначение заместителем наркома. А Царицын переименовали в Сталинград.

Подобно Ворошилову Каминский доказывал вопреки основателю Красной Армии Троцкому, что царским генералам «на фронте не место». Так попал в ряды «военной оппозиции». И он же оказался сторонником низвергнутого Троцкого, членом «левой оппозиции», чем поставил крест на карьере в партии. Ему дали должность начальника главка в легкой промышленности.

Сталин, провозгласивший «кадры решают все», назначил бывшего сослуживца директором престижной Промышленной академии, где учились жена Иосифа Виссарионовича Надежда, Никита Хрущев и будущие «командиры производства». В стенограмме речи перед выпускниками военных академий в Кремле этот лозунг выглядит в такой редакции: «Кадры решают все, а не кобылы и машины». При чем здесь кобылы? При том, что Сталин рассказал завороженным слушателям, как в сибирской ссылке мужики пошли на бурную реку ловить унесенный потоком лес и вернулись без одного товарища. На вопрос, где он, равнодушно сказали: «Остался там. Утонул, стало быть». И поспешили уйти: «Надо бы пойти кобылу напоить». На упрек, что скотину жалеют больше, чем людей, Сталин услышал: «Что ж нам жалеть их, людей-то? Людей мы завсегда сделать можем, а вот кобылу... попробуй-ка сделать кобылу». Тогда оратор вспомнил о бывших соратниках, «товарищах», которые якобы «угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального комитета. Более того: они угрожали кое-кому из нас пулями».

Произнес это после убийства правившего Ленинградом друга Кирова ревнивым мужем. Покарать за это Сталин решил бывших «товарищей». После выстрела в Смольном «совершенно секретно» председателей Верховного Суда РСФСР, Московского областного и городского известили: «Верховный Суд СССР открыл специальное помещение для приведения в исполнение приговоров к высшей мере уголовного наказания. Указанное выше помещение расположено на территории Горсуда, Колончовская ул., N43 (в одном слове 3 ошибки, правильно — Каланчевская улица. — Л.К.). Для «обеспечения операций» предоставлялись автомашины, «как для доставки в помещение, так и для уборки их после операции».

В Кремле Сталин провозгласил: «Надо, наконец, понять, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным капиталом являются люди, кадры». И он же недрогнувшей рукой на представленных ему списках с десятками, сотнями фамилий накладывал резолюции: «За расстрел всех», — обрекая на смерть не только бывших соратников, руководителей партии, но и маршалов, генералов и адмиралов, наркомов, их заместителей, начальников главков, директоров заводов, те самые кадры, которые действительно решали все.

Когда начались суды над былыми сторонниками Троцкого, Абраму Каминскому, члену коллегии наркомата финансов, вынесли смертный приговор и расстреляли, возможно, в «специальном помещении» на Каланчевке, доме, где сейчас заседает Мещанский суд.

Старший сын Каминского Захар, родившийся на Петровке, 26, в 1938 году, когда убили отца, окончил философский факультет МИФЛИ — Московского института истории, философии и литературы. Его не арестовали как сына «врага народа». Дали защитить диссертацию о Чаадаеве, зачислили в институт философии Академии наук СССР. Оттуда молодой философ ушел добровольцем на фронт и после тяжелого ранения вернулся на службу, где подготовил докторскую диссертацию. Защитить ее удалось 20 лет спустя. За статьи и выступления по философии его подвергли «резкой критике», а когда начались гонения на «космополитов» — уволили из института. Безработному кандидату философских наук удалось устроиться учителем в школе. В науку вернулся шесть лет спустя после доклада Хрущева о «культе личности», когда реабилитировали отца и вышли на свободу оставшиеся в живых жертвы сталинского террора.

В СССР и в мире специалисты знали философа Каминского по его статьям и книгам как издателя пятитомной «Философской энциклопедии». Он умер в 1991 году, а два года спустя в Москве вышла его книга «История философии как науки в России».

В Бутове, под Москвой, расстреляли жильца квартиры 19 с Петровки, 26, зубного техника Остоженской лечебницы 38-летнего Самуила Дерчанского.

Другого стоматолога — жильца дома Максима Савельевича Липеца коса смерти не задела. По утрам он отправлялся пешком на службу, в резиденцию советского правительства в Кремле. Там рядом с квартирами членов Политбюро находился стоматологический кабинет Лечебно-санитарного управления, ведавшего здоровьем членов высшего руководства СССР и их семей. В случае острой зубной боли они могли немедленно оказаться в кресле стоматолога.

В «Московской энциклопедии» нет справки на доктора Липеца, прожившего без малого сто лет, до 1992 года. Его не удостоили за безупречную службу ни почетным званием, ни Сталинской премией, хотя Иосиф Виссарионович его знал лично с лучшей стороны. Много лет Максим Савельевич лечил зубы вождя и его соратников, чьи портреты народ нес по Красной площади в дни демонстраций 1 Мая и 7 Ноября.

До революции на Первой Мещанской улице, 19, жил, согласно адресной и справочной книге «Вся Москва на 1917 год», врач Сергей Максимович Липец. Свое имя — Савелий, в переводе с еврейского — «желанный», «выпрошенный у Бога», практикующий в русской среде врач поменял. Сына назвал именем деда. Максим образование получил в 1-й Московской зубоврачебной школе у Ильи Коварского, корифея стоматологии, старшины Московского собрания врачей.

После революции до и после войны десять лет жил Максим Липец с женой и тремя детьми в комнате коммунальной квартиры с шестью соседями. Когда возникло «дело врачей» и газеты проклинали «убийц в белых халатах», стоматолог уходил на службу в Кремль, не зная, вернется ли ночевать домой. Возвращаясь домой, шепотом говорил жене, кого из врачей, лечивших Сталина, арестовали. В тюрьме оказалось 9 профессоров. Жена под недобрыми взглядами соседей не появлялась на общей кухне, готовила на электроплитке, умывались за занавеской в комнате.

В комнате Липеца установили персональный телефон, что раздражало соседей, требовавших перенести его в общий коридор, заставленный ларями с картошкой, велосипедами, корытами. Однажды водитель маршала Ворошилова, которому срочно понадобился зубной врач, долго не мог найти в коридоре дверь его комнаты, о чем рассказал шефу, бывшему тогда председателем Президиума Верховного Совета СССР. Когда глава государства узнал, в каких условиях живет шестидесятилетний доктор, без просьбы с его стороны распорядился предоставить ему квартиру.

Переезжать в новый дом на Хорошевском шоссе, считавшемся тогда окраиной Москвы, Липец отказался: хотел бы жить в центре и умереть на Петровке. Второй ордер ему прислали в построенный на улице Горького дом 8, который он, не спрашивая, сколько в квартире комнат и на каком она этаже, немедленно взял, покинув в 1955 году Петровку, 26. Когда уходил на пенсию, ему предоставили дачу в Малаховке и подарили машину «Победа», которую на зарплату врач он бы никогда не мог купить.

Анатолий Рыбаков и его «Дети Арбата».

О том, кого лечил, Максим Савельевич никогда не распространялся. Интервью никому из журналистов не дал. Разговорить его удалось писателю Анатолию Рыбакову, когда он сочинял роман «Дети Арбата». Согласно ему доктор Липец в 1934 году оказался со Сталиным и его ближайшим другом Кировым на правительственной даче в Мацесте, куда его срочно доставили на самолете с зубным техником. На самом деле история, заинтересовавшая писателя, произошла четверть века спустя, когда ни Кирова, ни бывших друзей и соратников вождя не осталось в живых.

Сталинская дача в Мацесте.

«Доктор явился — красивый добродушный еврей лет под сорок, — пишет Рыбаков. — Сталин был им доволен, даже сказал как-то: «У вас руки более ласковые, чем у Шапиро». Этого доктора, великолепного специалиста, он отстранил, невзлюбив за то, что он во время процедуры «расспрашивал, но ничего не объяснял», в то время как Липец «наоборот, рассказывал, что делает». По этому поводу Сталин сострил: «И зубы рвет, и зубы заговаривает».

…Когда я поступал в Московский университет, а Сталин здравствовал рядом с МГУ в Кремле, мне на экзамене выпал попал билет с вопросом «Образ Иосифа Виссарионовича Сталина в советской литературе». Что я мог ответить? О чем слагали акын Джамбул Джабаев и ашуг Сулейман Стальский, что прочитал в романе «Счастье» Петра Павленко, как вождь собственноручно сажает яблоню в саду. И что зарифмовал Маяковский:

Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо,

С чугуном чтоб и с выделкой стали

О работе стихов от Политбюро

Чтобы делал доклады Сталин.

Если бы тогда вышел роман Анатолия Рыбакова, где скрупулезно выписан сложный образ Сталина, я бы многое мог рассказать о нем, вдохновлявшем миллионы людей на подвиги и безжалостно убивавшем и мучившем невинных в тюрьмах и лагерях...

В романе Анатолия Рыбакова истинный коммунист Киров, который противопоставляется мстительному Сталину, участливо спрашивает у доктора: «У вас хорошая квартира?» — «Как вам сказать… Приличная комната в коммунальной квартире, девятнадцать метров, на Второй Мещанской, недалеко от центра…» В «Детях Арбата», как видим, назван подлинный московский адрес отца Максима Липеца.

Понадобился в Сочи стоматолог, когда у Сталина «заболел зуб. Он давно шатался, однако под крючком бугельного протеза держался устойчиво». Липец предложил выполнить новый «пластиничный протез», то есть на пластмассовой основе. Сталин хотел точно такой, как прежде, и когда врач снова заикнулся о своем, прикрикнул на него: «Вам русским языком было сказано: «Я хочу золотой!»

В золоте недостатка не было. Не оказалось в привезенном из Москвы наборе фарфоровых протезов нужного цвета: Сталин курил трубку, и зубы его пожелтели. Липец подобрал нужный цвет по каталогу германской фирмы, но в Берлине его не оказалось, нашелся искомый в Лондоне, откуда самолетом зуб доставили срочно в Москву и Сочи. Липец поэтому не сделал протез в обещанный срок. Но причину задержки по настоянию помощника Сталина скрыл: тот опасался, что он «запретит выписывать материал из Берлина».

Протезом с золотом Сталин остался доволен. И тогда Липец, осмелев, еще раз предложил поносить облегченный «пластиничный» протез. На другой день доктор услышал: «В порядке самокритики я должен признаться, вы оказались правы». После чего пригласил Максима Савельевича за стол, поднял тост за его успех, посоветовав пить грузинские сухие вина. И предложил пожить в коттедже, поработать над книгой по стоматологии, которую Липец начал писать, несколько дней ожидая вызова к Сталину. В романе доктор поспешил в Москву, одаренный бутылками вина и решетом с виноградом. В действительности воспользовался приглашением и пожил в Мацесте. Об этом рассказал феноменальной журналистке Ирине Краснопольской, полвека с лишним пишущей о врачах и медицине, стоматолог Сергей Липец, которого она уговорила поведать об отце. Ей это удалось после того, как появилась публикация известного стоматолога о том, что он лечил зубы Сталина.

Анатолий Рыбаков подарил врачу роман с автографом: «Максиму Савельевичу Липец (в романе Липману) с уважением и благодарностью на долгую память». Сын врача рассказал, что отец лечил Сталина в его кабинете в Кремле. «За ним по пятам ходил Поскребышев, смотрел, как отец мыл руки, обследовал каждый пузырек с лекарствами. У мня до сих пор хранятся дома пузырьки, на которых чернилами написано: «Проверено». В дни следствия по «делу врачей» отец ждал худшего и говорил: «Я был первый на очереди на арест в стоматологическом отделении — до него просто руки не дошли».

Доктор с облегчением вздохнул, когда избавился от тяжкой службы в Кремле. Когда к нему на улицу Горького явился нежданно-негаданно бывший пациент Лазарь Каганович, аж подскочил: «Меня нет дома!» И спрятался от него в одной из комнат. Пришлось сыну принимать бывшего всесильного члена Политбюро, не пожелавшего при первой встрече в Кремле лечиться у молодого Максима Савельевича.

…Абрам Каминский стал вторым директором Промышленной академии. Ее первым директором назначили другого старого большевика, члена РСДРП с 1901 года Павла Николаевича Мостовенко, фигуру историческую. Но о нем — в следующем «хождении».

www.mk.ru

Кто лечил зубы Сталину? | Тихий омут

 Рассказывает Сергей Липец, сын одного из героев повести А. Рыбакова "Дети Арбата"

 

Чем дальше идет время, тем больше всяческих домыслов вокруг личности вождя всех времен и народов. Все больше находится людей, якобы знавших вождя, имевших к нему то или иное отношение. Публикуются "личные" воспоминания. Что в них правда, а что от лукавого? 

У меня в руках роман Анатолия Рыбакова "Дети Арбата" - бестселлер конца восьмидесятых-начала девяностых годов прошлого века. Это не тот том, который стоит на моих книжных полках. Этот экземпляр, изданный в 1987 году издательством "Советский писатель", с личным автографом писателя мне принес известный в Москве стоматолог Сергей Максимович Липец. С разрешения Сергея Максимовича мы публикуем надпись, сделанную Рыбаковым: "Максиму Савельевичу Липецу ( в романе -Липману) с уважением, благодарностью на долгую память. Ан. Рыбаков, 12.2.1988г".

Нет теперь в живых ни писателя Рыбакова, ни Максима Липеца, который стал прообразом одного из героев романа - стоматолога, лечившего зубы Сталину. Осталась память. И сегодня беседую с сыном Максима Савельевича - Сергеем Максимовичем. Мы знакомы давно. Давно уговаривала Липеца-младшего рассказать об отце. Не соглашался. А тут появилась публикация известного стоматолога, который поведал о том, как он лечил зубы Сталину. Вот тогда-то Сергей Максимович и принес мне том Рыбакова с дарственной надписью, тогда-то и состоялась наша беседа.

- Мой отец, - рассказывает Сергей Максимович, - в свое время окончил очень престижную Московскую частную зубоврачебную школу Коварского. Здание школы сохранилось - оно во дворе Московского стоматологического университета имени Семашко на Долгоруковской улице. У выпускников этой школы была очень высокая профессиональная репутация.

 

<address>- Вы считаете, что именно поэтому вашего отца-еврея пригласили на работу в Санупр Кремля и доверили лечение зубов членам политбюро и самого Иосифа Виссарионовича? </address>

- На этот вопрос у меня нет ответа. Это произошло тогда, когда я был ребенком. Уже после смерти вождя я спрашивал об этом отца. Он пожимал плечами и лишь рассказал, что его пригласили в Санупр на место уволенного другого еврея Якова Ефимовича Шапиро, который лечил всех членов правительства. Его увольнение удивило многих - Шапиро был блистательным специалистом. Поговаривали, что виной всему пресловутый пятый пункт. И потому совсем загадкой стало назначение моего отца с тем же пятым пунктом. До этого отец десять лет проработал в Центральном институте протезирования.

<address>- Появились высокая зарплата и достойная квартира... </address>

- Таковой не было. Жили мы на Петровке, 26, в большой коммуналке. Кроме нашей семьи - мамы, папы, меня и старшей сестры - в этой квартире жили еще шесть семей. На всех одна кухня, один туалет и никакой ванной комнаты. Во время войны нашу семью вместе с Санупром Кремля эвакуировали в Куйбышев. Отец вскоре вернулся в Москву, а мы остались в эвакуации. В столице отец узнал, что наша комната в коммуналке занята. Отец несколько суток жил в своем рабочем кабинете в Санупре на улице Грановского. Кто-то из членов правительства - фамилию запамятовал, узнав о таком месте жительства отца, приказал немедленно освободить комнату. В ней вся наша семья и жила до 1955 года. Только после смерти Сталина, только в 1955 году мы получили нормальное жилье. 

Случай помог. Заболели зубы у Климента Ефремовича Ворошилова. И он послал своего водителя за моим отцом. Водитель был новый и закоулков нашей коммуналки не знал. Потому долго плутал между ларями с картошкой, висящими на стенах велосипедами, корытами и прочей утвари, пока нашел нашу комнату. Ворошилов весь извелся в ожидании отца и начал, было, выговаривать водителю за столь долгое отсутствие. А тот подробно объяснял, как он искал нашу комнату. Ворошилов спросил отца: "Вы что, действительно живете в таких условиях? Почему вы об этом никогда никому не говорили?" Отец ответил вопросом: "А почему я должен был об этом говорить?" Такое было время, такие отношения - ничего не просить. 

Вскоре после этого разговора отец тяжело заболел, попал на операцию, хворал несколько месяцев. Когда он еще был в больнице, маме принесли повестку на получение ордера на квартиру. В то время как раз начало застраиваться Хорошевское шоссе. Именно там нам предложили квартиру. Это теперь Хорошевка чуть ли ни центр, а тогда это были задворки Москвы. И отец сказал, что лучше умрет в своей коммуналке на Петровке, но так далеко от центра жить не хочет. Когда отец выписался из больницы, он был еще очень слаб, и я его прогуливал по Столешникову переулку. Вот как-то веду его под руку, и он увидел стройку напротив Моссовета. Говорит мне: вот в таком бы доме квартиру получить! Мы посмеялись. А через несколько месяцев отцу предложили ордер по адресу: улица Горького, дом 8. Отец даже не стал ничего спрашивать: его не интересовало ни сколько комнат, ни какой этаж. Он согласился тут же. Так мы стали жильцами трехкомнатной квартиры на седьмом этаже. 

Ворошилов подарил отцу на 60-летие роскошные часы марки "Мозер". Незадолго до смерти отец подарил их сыну сестры.

<address>- И все-таки, Сергей Максимович, я спрошу еще раз: ваш отец долгие годы работал в Санупре. И вы совсем ничего не знали о его пациентах? Он никогда о них не рассказывал? </address>

- Ничего! Когда в 1953 году сфабриковали "дело врачей", отец каждое утро, уходя на работу, целовал меня и сестру Лялю, прощался с нами. Мама ему вручала сверток. Никто не знал, вернется ли он. Я тогда учился в восьмом классе 170-й школы Москвы. Каждый урок, независимо от предмета, начинался с осуждения врачей-убийц. А дома никаких обсуждений. Мама-фармацевт старалась не выходить на кухню, потому что наш чайник с плиты убирался. Мама поставила в комнате электроплитку и на ней готовила. В комнате соорудили занавеску, за ней поставили тазик, так мы умывались. Вечером отец приходил и тихо маме говорил: взяли Вовси, взяли Виноградова, взяли Егорова. (Ведущие советские врачи, арестованные по тому гнусному делу. - И.К.)

<address>- Отец осуждал этих врачей? </address>

- Никогда! Они были не просто коллегами - друзьями по работе. Но и никаких оценок. Во всяком случае, вслух. Никто же не знал, кто следующий. Лишь когда Сталин умер, и дело врачей прекратили, только тогда отец сказал: "Я был первым на очереди на арест в Стоматологическом отделении - до него просто не успели дойти".

<address>- Когда же вам стало известно, что отец лечил Сталина? </address>

- Только после смерти вождя и то не сразу. Подробности вообще никто не знал до тех пор, пока я не познакомил писателя Анатолия Наумовича Рыбакова с отцом.

<address>- Как произошло знакомство?</address>

- К тому времени я уже успел окончить стоматинститут, ординатуру, отработал во 2-й поликлинике 4-го управления Кремлевки. Врачам, вы знаете, всегда платили гроши, и я занимался частной практикой. Как-то моей пациенткой стала очень симпатичная дама. Мы разговорились. Оказалось, что она жена писателя Рыбакова. Откуда-то она узнала, что мой отец лечил зубы всем членам политбюро. И стала меня просить познакомить Рыбакова с отцом. Я ей сказал, что это совершенно бессмысленно: отец ничего не расскажет. Отец к тому времени уже не работал, сидел на пенсии, плохо себя чувствовал. Перед этим был случай: я жил в какой-то развалюхе, неподалеку от Киевского вокзала. Там у меня тоже была частная практика. Однажды наша домработница кричит: "Сережа, Сережа! Там какую-то даму привезли на черной машине, в роскошной шубе". Вошла дама. Действительно роскошная, и шуба роскошная. Я ее посадил в кресло, смотрю в рот и вижу знакомую руку - явная работа отца. Спрашиваю даму: "Где, кто вам делал эти коронки?" Она говорит: "В Кремлевке, один старый врач, фамилию не помню". Я стал перечислять фамилии. Может быть, Липец? "Да, да, Липец". А я его сын. Оказалось, что моя пациентка - дочь Кагановича Майя. В то время их как раз отлучили от Кремлевки. Майя - очень приятная женщина, мы потом подружились. Она была как бы выброшенная из седла. Даже просила меня достать ей "спидолу", не знала, куда, как ходить. 

Прошло много лет. Как-то звонит Майя Лазаревна, просит меня проконсультировать отца. Договорились, что она его привезет в квартиру отца на улице Горького. Я выхожу на кухню, где отец раскладывал очередной пасьянс, и говорю ему: сейчас будешь консультировать своего старого пациента. Он оторвался от пасьянса: "Кого?" Я сказал: "Лазаря Моисеевича". Отец аж подскочил: "Меня нет дома! Меня нет дома!" Пришлось мне консультировать Кагановича - интеллигентный скромный старичок. Больше я его никогда не видел. Лишь читал о нем. Так вот, зная такую реакцию отца, я и думал, что не станет он ничего никому рассказывать. Но жена Рыбакова все-таки уговорила меня. Привела она Анатолия Наумовича. Я его познакомил с отцом. Они сели на кухне. Отец тогда увлекался приготовлением ягодных вин на даче. Даже ездил в Тимирязевку, занимался на курсах, делал хорошие вина. Стал угощать Рыбакова, и писатель его разговорил, убедил, что уже можно рассказывать о той жизни. Тогда-то мы услышали, как отец протезировал Сталина в Сочи, в Мацесте. После этого мы с сестрой постарались узнать о тех событиях как можно больше. 

Если помните роман, то там Липман (под этим именем мой отец выведен в "Детях Арбата") протезирует зубы Сталину в 1938 году. На самом же деле это события 1947-го или 1948 года. Отец рассказал, что ему внезапно приказали лететь на вызов в Сочи. Цель неизвестна, но все необходимые инструменты было велено взять. Отец полетел вместе с зубным техником Ерофеевым. Прилетели. Их поселили в небольших коттеджах - в разных. Отец был в коттедже один. Все огорожено. Есть телефон. Пару суток ни отец, ни Ерофеев не знали, где находятся, зачем их здесь поселили. Лишь вечером заходили какие-то генералы, пили хорошие вина. Играли в преферанс. И... полная, мучительная неизвестность. Чтобы выйти с территории коттеджа и пойти искупаться, отец должен был позвонить и сказать, на какое время он отлучается на пляж. Тогда-то отец и начал кропать свою единственную книгу о стоматологии. Он в жизни в таких условиях не жил. 

Через пару дней отца отвели к Сталину. До этого он лечил Сталина в его кремлевском кабинете. Когда в первый раз отца привели в кабинет к Сталину, за ним по пятам ходил Поскребышев: смотрел, как отец мыл руки, обследовал каждый пузырек с лекарствами. У меня до сих пор хранятся дома пузырьки, на которых чернилами написано: "Проверено". 

Отец осмотрел рот вождя: там был очень хороший бюгельный протез, сделанный Яковом Ефимовичем Шапиро.

<address>- Извините, перебиваю. Вы второй раз упоминаете этого доктора. Вы знали Якова Ефимовича? </address>

- Плохо. Лишь один раз услышал разговор его с отцом: "Что ты там сидишь? Уходи из Кремлевки. Я только после увольнения начал жить". Наивный был человек: как будто кто-то сам мог решить, работать ему в Кремлевке или нет.

<address>- Вернемся в Сочи... </address>

- Отец увидел, что зубы под протезом расшатались, надо все переделывать. Условий для бюгельного протеза уже не было, нужно было делать съемный протез. Отец сказал об этом Иосифу Виссарионовичу. Сталин стукнул кулаком по столу. Да так, что подпрыгнули все пузырьки, которые отец расставил в полуметре от вождя. Сталин сказал: "Никакой пластмассы. Только золото!" Приказ Сталина - это приказ Сталина. Слепки тогда снимались гипсом. Сняли слепки. Два-три дня отец с Ерофеевым делали новый протез. У Сталина, который курил трубку, были из-за этого зубы коричневатого цвета. Для протеза нужно было подобрать фарфоровые зубы именно такого коричневатого цвета. В Кремлевке таких зубов не было. Связались с нашим посольством в Берлине. Там тоже не смогли найти такие зубы. Тогда фирма "Аш" из Берлина связалась с Лондоном, и срочно доставили зубы из Лондона в Санупр, а оттуда - в Мацесту. Отец с техником окончили работу. Все подогнали. На следующий день была поправка. Сталин сказал отцу: "Ну что, доктор, я же сказал, что будет хорош золотой!" (Основа протеза из золота.) Отец почувствовал себя живым и сказал Сталину: "Иосиф Виссарионович! У меня к вам очень большая просьба". (Отец знал: Сталин не любил, когда к нему обращались с просьбой.) Вождь скривился: "Какая?" Отец достает из кармана съемный протез из пластмассы с фарфоровыми зубами - именно такой показан в данной ситуации. "Попробуйте поносить и тот, и другой". Сталин согласился неохотно. На следующий день отец снова пришел на прием к вождю. Сталин сказал: "Доктор, в качестве самокритики должен признать, что этот действительно удобнее". И почти в приказном порядке Сталин велел моему отцу и Ерофееву еще неделю прожить в Мацесте. 

Больше отец Сталина не видел. В "Детях Арбата" эти события изложены очень близко к тому, как о них рассказывал отец.

<address>- Как вы думаете, почему у Рыбакова в романе отец под другой фамилией? </address>

- Отец всю жизнь прожил в страхе и, видимо, боялся засветиться. Когда Сталин умер, отцу позвонил профессор (потом он стал академиком) Александр Иванович Евдокимов и сказал: "Максим! Он умер с твоими!" (имелись в виду зубы протеза. Евдокимов входил в комиссию, которая подписывала протокол о смерти вождя. - И.К).

<address>- Кто еще из "великих мира сего" был пациентом вашего отца?</address>

- Он лечил всех членов Политбюро. Но рассказывать об этом было не принято, а может, просто запрещено - точно сказать не могу.

<address>- Максим Савельевич был членом партии? </address>

- Вступил в 1942 году. И до конца дней платил партвзносы.

<address>- Как отец воспринял роман Рыбакова?</address>

- Не просто читал - вчитывался. И, по-моему, гордился, что стал прототипом одного из героев. Очень берег книгу с автографом писателя. Показывал только самым близким людям... Если бы был жив, скорее всего не разрешил бы ее выносить из дома...

maxpark.com

Андрей Зубов: "Сталин - это ось, вокруг которой вращается вся нынешняя власть": philologist

Сталин из моды особо и не выходил. Но сейчас он входит в нее все больше и больше. Если раньше он не был так заметен в обществе и власть стыдилась оправдывать его публично, то с момента аннексии Крыма в 2014 году началось совершенно откровенное оправдание Сталина. И оправдание советского: потому что на самом деле советское — это Сталин. Ленин правил всего несколько лет. Он совершил невероятные злодеяния, но если бы, скажем, после 23-го года советская власть исчезла, то Россия восстановилась бы, и о ленинском периоде бы вспоминали как об ужасном, но кратковременном кровавом периоде гражданской войны. А именно Сталин, который правил 30 лет, с 23-го по 53-й, — именно он создал советское государство, советского человека, создал советскую ментальность и уничтожил Россию. Он уничтожил русского человека и людей всех национальностей как несоветских. Если в 20-е годы было еще так называемое подсоветское общество, люди еще были русскими, украинцами, евреями — но несоветскими, они еще были гражданами российского государства, волей-неволей подчинявшимися большевикам, — то после смерти Сталина сложилось советское общество.

Поэтому Сталин — святая фигура для коммунистов. Если вы Сталина полностью дезавуируете, то вместе с ним вы полностью дезавуируете советскую власть. Дезавуируете все то в нынешнем государстве, что прямым образом связано с большевизмом. Тот же КГБ, тех же людей из Коммунистической партии, занимающих сейчас какие-то важные посты. Страной управляет КГБ, а КГБ — это ведь что? Силовой механизм Коммунистической партии, репрессивный механизм.

Сталин — это не только символ. Если угодно — это ось, вокруг которой вращается вся нынешняя власть. Уберите эту ось — и все рассыплется, потому что тогда скажут: да ты же был преступник! КГБ был по уши в крови русских людей, а ты добровольно пошел туда работать, — значит, ты преступник! Никто же тебя туда не тащил силой. Ты преступник! И как человек от этого отмоется? Никак не отмоется. Поэтому им необходимо оправдать Сталина: тогда получается, что и преступления никакого особо не было.

И посмотрите: вся нынешняя фразеология Путина, других привластных людей — это фразеология оправдания сталинизма. Недавно Путин сказал в интервью практически брежневские слова — что в целом деятельность партии в период репрессий оставалась правильной. Это то же, что говорил Брежнев. Поэтому нынешнему оправданию Сталина я совершенно не удивляюсь.

За 25 лет у нас никто не выкорчевал Ленина. В этом смысле состояние умов не изменилось до сих пор. Сталин был выкорчеван Хрущевым в 61-м году, после XXII съезда. После этого Ленин, наоборот, занял еще больше места, чем прежде. При Брежневе, в 70-м году пышно праздновалось столетие со дня рождения Ленина. Этот почет сохранился после конца советской власти. Хотя рухнул этот режим, и все было сказано, все книги были изданы — и стало совершенно очевидно, что Ленин — такой же кровавый маньяк и такой же враг России, как Сталин (только Ленин меньше правил). Ученые подсчитали, что каждый год при Ленине погибало больше людей, чем при Сталине! При Сталине в среднем в год погибал миллион человек. А при Ленине — миллион и 600 тысяч. Хотя Ленин чуть ли не больший кровавый тиран, чем Сталин, ни Ельцин, ни Путин не выбросили его из мавзолея, не сняли практически ни одной его статуи. Не переименовали улицы городов, названные его именем и именем его подельников. Мы видели: только что хотели переименовать «Войковскую» — тоже преступник, преступник в квадрате, — так можно было бы назвать «Войковскую» именем человека, который убил этого Войкова окаянного (имеется в виду студент Борис Коверда. — Открытая Россия). Но кто знает Коверду, русского патриота, который убил Войкова за то, что тот был красный кровавый тиран и убийца? А Войкова знают все — люди не захотели, чтобы его имя уходило.

И Ельцин, и Путин — это люди, вышедшие из сталинской-ленинской шинели. Они не забыли о Ленине и о Сталине, им об этом невозможно забыть — они остались этому верны, и поэтому старались все оставить как есть.Боялись за свою власть. Боялись народа. И сейчас наконец Путин надел свою шубу — так, как он ее всегда носил в советское время. Он ее какое-то время носил, вывернув наизнанку, и делал из себя либерала, демократа. А теперь надел ее, как было принято, — почему он и пошел в КГБ в свое время работать. И, соответственно, тут Сталин опять становится героем.

Читать полностью: https://openrussia.org/post/view/13010/

Вы также можете подписаться на мои страницы:- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

philologist.livejournal.com

Новости дня: Кто он, доктор Липман? - Свободная Пресса

«— Как устроится, пусть придёт, — распорядился Сталин.

Через полчаса доктор явился — красивый добродушный еврей лет под сорок. Он уже лечил Сталина. Сталин был им доволен, даже сказал как-то: «У вас руки более ласковые, чем у Шапиро*»".

Откуда этот эпизод, вспомнить нетрудно.

Журнал «Дружба народов», где в апреле-июне 1987 года впервые печатался роман «Дети Арбата», ждавший своего часа в столе Анатолия Рыбакова почти тридцать лет, зачитывался чуть ли не до дыр, несмотря на солидный тираж.

Основанный на фактическом материале, этот роман, как и три остальных написанных вслед — «Тридцать пятый и другие годы» (1988). «Страх» (1990). «Прах и пепел» (1994), — связал в своих сюжетных линиях немало реальных лиц. Среди них — тот доктор, точнее, доктор Липман. Правда, в жизни его звали иначе — Максим Савельевич Липец.

В этом году ему исполнилось бы 120 лет.

…По-настоящему зимний февральский день 1990 года, подмосковная Мамонтовка, улица Ленточка, тишину которой, пока по ней иду, «разбалтывают» сороки и воробьи. До той дачи, которую мне предстоит найти, от железнодорожной станции не так уж и близко.

Постучав в калитку, но так и не дождавшись «ответа», отворяю её и тут же захлопываю, едва успев повернуть щеколду, — две большие овчарки, с лаем и рычанием бросившись со стороны дома, встали на задние лапы с явным намерением перемахнуть через несерьёзный для них забор.

Прошло минут пять, десять, двадцать… Овчарки не стихали. Но вот кто-то окликнул их. Заскрипел под валенками снег… Ко мне не спеша приближался тот самый доктор Липман.

Представилась — я тогда работала в АПН. Извинилась за внезапную просьбу об интервью — сейчас не скажу точно, почему не условилась о нём заранее. И точного адреса у меня, по сути, не было — редактор Пушкинской районной газеты Владимир Сазанович объяснил мне дорогу довольно схематично.

Оказалось, что Липец, в свои почти девяносто четыре, зимует на даче один. С такой верной охраной ему в опустевшем сейчас посёлке не страшно. Рыжие апельсины на столе — это сын, тоже врач-стоматолог, на днях навещал, как всегда.

В общем, Максим Савельевич любезно согласился ответить на мои вопросы. Правда, «гладкой», без затянувшихся порой пауз нашу беседу назвать трудно. Тень осторожности, особой взвешенности в выборе слов падала почти на весь её ритм.

— Максим Савельевич, как вы стали героем романа Рыбакова?

— В 1960-х годах Анатолий Наумович каким-то образом разыскал меня. Я долго рассказывал ему о своих встречах со Сталиным. Но, поскольку говорить о визитах к вождю мне строго-настрого запрещалось, попросил писателя изменить мою фамилию. Тем не менее, когда роман «Дети Арбата» вышел в журнале «Дружба народов», бывшие сослуживцы, врачи, сразу мне позвонили… У меня есть самое первое издание этого романа** — с дарственной надписью Рыбакова…

 — Расскажите, пожалуйста, о себе…

— Родился в селе Редькино Рязанской губернии. Отец, земский врач, мечтал о том, что пойду по его стопам. До революции я поступил в частную зубоврачебную школу Ильи Матвеевича Коварского. Она была не только первой в Москве — открылась в 1892 году, но и лучшей. Затем война, армия… Работал в амбулаториях, Центральном институте травматологии и протезирования. А потом по рекомендации профессора Алексея Андреевича Бусалова, начальника лечебно-санитарного управления Кремля, попал в кремлёвскую больницу, где лечил ответственных работников и членов их семей. В 1937-м, после того как многие врачи были арестованы, наше стоматологическое отделение опустело. Я уцелел, наверное, потому, что не был тогда на виду. Вскоре меня назначили заведующим отделением. Моими пациентами стали Жданов, Каганович, Калинин, Молотов, Ворошилов, Хрущёв… Все, кроме Берии — он лечился в поликлинике НКВД.

То, что я лечил таких людей, держалось в строгом секрете. Даже не все мои близкие об этом знали. Прихожу домой, жена говорит: «Звонил Черняев». Или: «Звонил Жилин». И я уже по опыту знал, что мои врачебные услуги понадобились Микояну или Калинину.

— Вас не пугала эта конспирация?

— Конечно, пугала. Но что было делать?

— Вернёмся к началу нашего разговора. Когда был ваш первый вызов к Сталину?

— Летом 1938 года.

— Но в романе описана встреча в 1934 году, когда ещё был жив Киров…

— В другой год этот эпизод Рыбаков перенёс по моей просьбе — я не хотел, чтобы меня узнали. С Кировым я знаком не был…

Что же до моей первой встречи со Сталиным… Как-то вызывает меня Бусалов: «На днях вы понадобитесь. Приготовитесь. Если куда-то будете отлучаться, сообщайте об этом моим секретарям. Например, если в театр — то в какой именно и на какое место билет в зрительном зале, если в гости — то к кому и адрес». Предупредил, что о том, что он мне сказал, никто не должен знать.

Через два дня во время работы раздался телефонный звонок. Сказали, что сейчас за мной приедут. По дороге сопровождающий тоже предупредил: «Никаких документов никому не предъявлять!» Подъезжаем к Боровицким воротам Кремля. Часовой, проверив у всех документы, обратился ко мне. Но военный крикнул ему: «Это со мной!» Я был очень удивлён. Многие охранники и сотрудники знали меня в лицо. К чему такая секретность? Вскоре за мной пришёл Поскрёбышев — тогда я не знал, где и кем он работает, — и провёл в кабинет к Сталину. Нетрудно представить мою растерянность, когда я его увидел. Робко поздоровался. Пока надевал халат, мыл руки, готовил рабочее место, доставал из чемоданчика инструменты, расстилал стерильные салфетки, немного успокоился. Поскрёбышев ни на секунду не отходил от меня.

Работал я очень осторожно, медленно, страшно устал. Сталин отметил: «Вы работаете нежнее ваших предшественников».

Когда вернулся в свой кабинет, я упал на диван и расплакался — нервы не выдержали. Последующие же сеансы проходили немного спокойнее.

Теперь об описанной в «Детях Арбата» встрече со Сталиным на юге. Она произошла осенью 1947 года, а может быть, и 1948-го.

В сопровождении сотрудника МВД мы с высококлассным зубным техником Б. И. Ерофеевым вылетели на спецсамолёте из Москвы. Только в полёте узнали, что летим в Симферополь. Там, на аэродроме, нас уже ждала машина и отвезла в Ливадию. В доме для обслуживающего персонала нам отвели квартиру, где устроили и зуботехническую лабораторию.

На следующий день меня вызвали к Сталину. После осмотра его полости рта обнаружил, что один зуб необходимо удалить. Сталин не возражал, и я быстро и без боли всё сделал. Как и раньше, все работы проходили в присутствии Поскрёбышева.

Помните эпизод в романе, когда я предложил Сталину вместо верхнего бюгельного протеза сделать простой из пластмассы?

— Да, помню. Но, наверное, имеет смысл процитировать его точно:

«— Что значит простой?

— Здесь, видите, зубы соединяет металлическая пластинка, а мы сделаем сплошную пластмассовую.

— Зачем это нужно?

— Видите ли, Иосиф Виссарионович, металлический бюгель держится на зубах вот этими двумя крючками, мы их называем кламмеры. Пока бюгель лёгкий — зубам тоже легко. Но на вашем бюгеле уже семь искусственных зубов, это тяжело, слишком тяжело. А на новом протезе мы прибавим ещё зуб, бюгель ещё больше утяжелится, нагрузка увеличится. А пластинчатый протез присасывается к нёбу и может выдержать любое количество зубов".

— Такой «дерзостью» он был очень разгневан. Не могу описать своих ощущений…

— И, тем не менее, рискнули настоять на своём?..

— Я относился к Сталину, прежде всего как к пациенту. По состоянию слизистой оболочки рта и оставшихся зубов золото ему было противопоказано. И не исключено, что через некоторое время меня обвинили бы во вредительстве. Поэтому, вернувшись в Москву, кроме бюгеля на золотой дужке, мы сделали ещё один — с фарфоровыми зубами на пластмассовой пластинке.

В это время Сталин переехал в Сочи. Туда отправился и я, с тем, чтобы завершить его лечение. Поносив после золотого протеза пластмассовый, Сталин сказал мне: «В порядке самокритики должен признать, что вы оказались правы. C этим протезом мне удобнее». И попросил сделать запасной…

— Работа работой, а отдых вам предусматривался?

— В Сочи мне отвели прекрасный отдельный домик с верандой на море. Но прежде, чем идти на пляж, я звонил Поскрёбышеву. На море всегда было пустынно. Под навесом у телефона постоянно дежурил офицер МВД…

У меня было много свободного времени, и я начал писать научную работу, которая в 1950-х годах вышла в «Медгизе». Все записи оставлял на столе открытыми — чувствовал, что за мной следят.

Как-то меня пригласили на лёгкий завтрак в саду. Рядом со мной сидел Поскрёбышев, дальше Сталин, напротив — начальник личной охраны вождя, генерал Власик. «Хозяин» угощал нас прекрасными кавказскими винами. После этого к каждому обеду мне стали подавать бутылку вина. Но больше рюмки я себе не позволял — в любую минуту меня могли вызвать для работы.

После окончания лечения Сталин предложил отдохнуть несколько недель на море, но я уехал домой. Ведь даже в золотой клетке отдых не отдых. Тяготила постоянная слежка. Скучал по семье, которая понятия не имела, где я.

— Попрощавшись — как следует из романа — с зубным врачом, Сталин вечером того же дня, подписывая бумаги, сказал Товстухе: «Зубного врача Липмана заменить другим <…> Из кремлёвской больницы его уволить, но не трогать».

— Фактически всё так и случилось. Меня перестали допускать до моих основных пациентов из окружения Сталина, и я стал рядовым врачом…

Если откровенно, до самой пенсии был в страхе. Особенно боялся в начале 1950-х годов, когда «по делу белых халатов» арестовали моих коллег, известных медиков кремлёвской больницы: Владимира Никитича Виноградова, Александра Михайловича Гринштейна и его жену Нину Алексеевну Попову, Бориса Сергеевича Преображенского.

Уже после смерти Сталина меня попросили возобновить службу в кремлёвской больнице. Но я отказался — та пощёчина была ещё не пережита.

…Какая цель публикации этой беседы сегодня? Разумеется, отнюдь не сравнение некоторых страниц биографии прототипа с литературным путём его «двойника» в романе Рыбакова.

Может быть, это ещё одно документальное свидетельство о человеке и том страшном времени, в котором, несмотря ни на что, ему было предназначено жить. Страшном в смысле как элементарного физического выживания, так и морально-нравственной деформации. И он жил. Не теряя лица.

* Шапиро Яков Ефимович — известный в Москве врач-стоматолог.

** Рыбаков А. Н. Дети Арбата: Роман. — М.: Советский писатель, 1987.— 480 с.

svpressa.ru

перед Алексеем Ивановичем Дойниковым покорно открывали рот Сталин, Каганович, Берия, Хрущев, Шелепин, Суслов, Фурцева, Брежнев, Горбачев — всех знаменитых пациентов не перечислишь. С 1953 по 1984 год доктор Дойников был главным ст ...

 
Елена СВЕТЛОВА
Обозреватель «Совершенно секретно»

фото ЕЛЕНЫ СВЕТЛОВОЙ

В кабинет зубного врача я, как и большинство людей, захожу не без внутреннего трепета. Впрочем, на этот раз волнение было совсем иного рода: перед Алексеем Ивановичем Дойниковым покорно открывали рот Сталин, Каганович, Берия, Хрущев, Шелепин, Суслов, Фурцева, Брежнев, Горбачев — всех знаменитых пациентов не перечислишь. С 1953 по 1984 год доктор Дойников был главным стоматологом знаменитого 4-го управления Минздрава СССР, лечил зубы всей партийно-правительственной элиты. Сегодня он профессор кафедры ортопедической стоматологии Московского государственного медико-стоматологического университета.

— В пятьдесят третьем, когда вовсю шла охота на «врачей-вредителей», меня, в ту пору главного стоматолога Минздрава и доцента Московского мединститута, рекомендовали на работу в Лечебно-санаторное управление Кремля, — вспоминает Алексей Иванович. — В полночь на Дорогомиловскую улицу, где мы тогда жили, прислали большую черную машину — ЗИС-101. Стоматологический кабинет для членов Политбюро располагался в Кремле. Примерно в 2.30 появился пациент — Лазарь Моисеевич Каганович.

«А кто здесь врач?» — строго спросил он. «Я», — робко ответил Дойников. «Вы мне не внушаете никакого доверия! Молод», — отрезал Каганович, собираясь уходить. У доктора сердце ушло в пятки. «А впрочем, у моей жены, Марии Марковны, тоже зубы не в порядке и болят. Если она скажет, что вы что-то умеете, тогда и я приду». — В последний момент Лазарь Моисеевич все-таки принял соломоново решение.

Тем не менее остаток ночи Алексей Иванович провел почти без сна. Утром в его жгуче-черных волосах появилась первая проседь. Он понимал, что в любой момент может оказаться среди тех, кто проходил по «делу врачей». В разряд «вредителей» зачисляли известных профессоров, по праву считавшихся светилами отечественной медицины.

В тот же день Дойников отправился к министру здравоохранения Марии Дмитриевне Ковригиной с просьбой об освобождении от работы в Лечсанупре. «И все же, дорогой Алексей Иванович, вам придется нести это бремя, в противном случае пострадаем оба. Пожалейте мою престарелую мать!» — В голосе министра звучали умоляющие нотки.

— Жена Кагановича пришла на прием около полуночи. Зубы у нее были не люкс. — Алексей Иванович помнит каждую историю болезни. — Под тремя коронками зияли полости, в боковом резце — открытый нерв. Как она терпела — не знаю. Положил мышьяк, чтобы снять боль, — помогло. Разработал план лечения. Пациентка осталась довольна. И на другой день явился Каганович. У него дело обстояло не лучше: под шестью коронками скрывались разрушенные зубы. Причем коронки были из незнакомого мне металла, похожего на сталь и серебро.

Драгоценный металл обычному бору не поддавался. Пациент сразу почувствовал: у доктора что-то не получается. «Вы когда-нибудь видели коронки из платины?» — ехидно поинтересовался Лазарь Моисеевич. «Нет», — честно ответил Дойников. «Я так и знал, — заметил Каганович и тут же забеспокоился: — А это точно платина?» Пришлось среди ночи вызывать начальника инспекции пробирного надзора. Проверили злополучную коронку с помощью реактивов: чистая платина. А разрезать благородный металл удалось только специальным бором для золота.

...Кстати, платиновый штифт ставили последнему русскому царю Николаю Романову. Об этом Алексею Ивановичу Дойникову в 1952 году по большому секрету рассказывал Аполлон Павлович Урушадзе, в ту пору главный стоматолог Тбилиси, а до революции — личный врач царя. Хирургическую помощь монаршей семье оказывал профессор Лимберг. Урушадзе лечил и Анну Демидову, у нее стоял мостовидный золотой протез. Как пригодились эти сведения при идентификации останков царской семьи! Некоторых экспертов очень смущал штифт из платины, поскольку не было данных об использовании этого металла в стоматологии ХIХ века. Но профессор Дойников не сомневался: доказательства хранятся в архиве семьи Урушадзе. Записи действительно нашлись.

Лечить зубы членам правительства было делом ответственным и деликатным. Не дай Бог причинить боль именитому пациенту. Тем более что тогда о серьезном обезболивании приходилось только мечтать. И сейчас, в век тотальной анестезии, многие испытывают сложные чувства, садясь в зубоврачебное кресло. А каково приходилось пациентам послевоенных лет?

Вячеслав Молотов без колебаний вверял себя в руки дантиста. Он работал по ночам и в зубном кабинете оказывался в самые глухие часы TOPSEC

— Тогда сверло бормашины делало всего три тысячи оборотов в минуту, но уже в шестидесятые появились мощные турбины, вращавшие бор со скоростью триста тысяч оборотов. Одно прикосновение к зубу — и он препарирован почти без боли. Но для некоторых и этого «почти» было более чем достаточно. Правда, у многих моих пациентов в силу возраста большая часть зубов отсутствовала либо нервы были удалены. У Сталина, например, оставались всего три «родных» клыка. Ему приходилось пользоваться протезами.

— Каким пациентом был Сталин?

— Сталин был идеальным пациентом, боли не боялся. Как ни странно, но он очень доверял врачу. «Делайте, что нужно, только не выдумывайте ничего сверхъестественного!» — повторял он. И всегда говорил спасибо. Когда его врач Максим Савельевич Липец не смог работать (у него начался тремор рук), Сталин сначала не поверил и отправил Власика удостовериться в том, что у доктора действительно дрожат пальцы и кисти рук. Зато потом распорядился: «Отблагодарите этого врача». Липец получил дачу в Малаховке и машину «Победа».

Молотов тоже без колебаний вверял себя в руки дантиста. Как было принято в те годы, он работал по ночам и в зубном кабинете оказывался в самые глухие часы. Министр иностранных дел обычно засыпал прямо в кресле, но пребывал в объятиях Морфея ровно четверть часа, почти как Штирлиц.

— Есть люди, панически боящиеся зубного врача. Среди ваших пациентов такие были?

— Леонид Ильич Брежнев не выносил никаких неприятных ощущений, он очень боялся боли. Министру культуры Екатерине Алексеевне Фурцевой при лечении зуба даже делали общий наркоз. Совершенно не терпел боли Гришин, первый секретарь Московского горкома партии, член Политбюро. А Валентина Терешкова, которая тоже была моей пациенткой, вздыхала в кресле: «Алексей Иванович, имейте в виду: я храбрый человек, но очень боюсь боли!»

Ни Анастас Микоян, ни Климент Ворошилов, ни Георгий Жуков никакого страха перед стоматологом не испытывали. Когда маршалу Жукову надо было удалить шатающийся коренной зуб, доктор Дойников предложил применить обезболивание. «Да какое обезболивание! — махнул рукой Георгий Константинович. — Рвите так!»

— А вам не страшно было заглядывать в рот Сталину или Берии? Одни имена вызывали леденящий душу трепет...

— Несмотря на то что большинство из них в медицинском кабинете все-таки вели себя как пациенты, а не как руководители государства, я ощущал сильное напряжение. Особенно чутко прикасался к Берии. Кстати, только он входил в кабинет с охраной. Лечить Лаврентия Павловича было небезопасно. После таких приемов у меня просто волосы сыпались с головы. Берия очень нуждался в помощи стоматолога, у него были плохие зубы. Но я успел провести ему только три-четыре сеанса. Курс лечения остался незавершенным. После смерти Сталина Берию арестовали.

— Кто из высокопоставленных пациентов отличался особой требовательностью?

TOPSEC

— Самыми сложными больными были Подгорный и Гришин, — рассказывает Алексей Иванович. — Оба отличались чрезмерной требовательностью и желали порой невозможного. Ну, скажем, съемные протезы, какого бы качества они ни были, все равно коренных зубов заменить не могут. Но даже такой уважаемый человек, как Ворошилов, этого не понимал и жаловался, что его челюсти плохо жуют. У него в тарелке с супом обязательно коленка быка, и он ее, простите за грубость, любил обглодать, пропустив стаканчик зубровки. Потом начинались проблемы со съемным протезом, который, естественно, после таких испытаний плохо держался или ломался. Встречались ситуации, когда полностью удовлетворить каприз пациента было совершенно невозможно.

— А Леонид Ильич? В народе ходили упорные слухи, что своей плохой дикцией он обязан именно стоматологам, которые не могли подобрать ему хорошие протезы.

— Брежнев был довольно капризным и требовательным пациентом. У него наблюдалась сложная патология, связанная с перенесенным в шестидесятые годы инфарктом, а позже и микроинсультом. Именно по этой причине его речь была не очень внятной, а совсем не из-за «плохих протезов». Он, в отличие от многих своих сверстников, сохранил собственные зубы, не хватало только четырех. Зачем ему было пользоваться съемными протезами? Но проблемы, конечно, имелись. Брежнева не устраивали шесть передних коронок на верхней челюсти, и ему даже приглашали специалистов из ФРГ. Изготовили совершенно изумительные коронки из металлокерамики, но через несколько дней Леонид Ильич от них отказался: мешает, мол, «большая толщина». Съемный бюгельный протез из Германии, необычайно легкий и ажурный, Брежнев тоже отверг, указывая на «тяжесть» и «множество крючков». Даже Джуну приглашали — не помогло.

— Стоматология для простых смертных была в СССР не на высшем уровне. Но власть имущих лечили так хорошо, что в нашу страну приезжали и главы иностранных государств.

— Ортопедическое лечение больных, утративших все зубы, было у нас едва ли не лучшим в мире. В Москве делали себе зубные протезы не только руководители Болгарии, Венгрии, ГДР, но и президент Югославии Тито, шахиншах Ирана Реза Пехлеви. Наверное, эти люди могли позволить себе стоматологическое обслуживание где угодно! Неоднократно меня направляли в зарубежные командировки для оказания стоматологической помощи. Пришлось даже лечить короля Эфиопии. Профессор Шмидт рассказывал мне, что доктора, не вылечившего монарха, могли сбросить в яму с пантерой! Я, слава Богу, ни пыткам, ни наказаниям за все тридцать лет работы не подвергался.

— А подарки вам делали?

— Еще при приеме на работу мне было сказано: ничего не просить, никаких инициатив не проявлять. Единственное, что разрешалось, так это поддерживать разговор с пациентом. Беседы носили конфиденциальный характер. Все кремлевские медики давали подписку о неразглашении. На каждой истории болезни стоял гриф «совершенно секретно». О подарках, а тем более денежном вознаграждении не могло быть и речи. Но все-таки большинство пациентов никогда не уходили, не оставив какого-нибудь сувенира на память. Брежнев, к примеру, любил дарить часы, у меня остались двое его часов. Опять-таки часы дарили Косыгин, Шелепин. Конечно, непосредственное начальство интересовалось нашим бытом, и всегда оказывалась помощь. Мне, например, было важно повышать квалификацию, узнавать обо всех новшествах в области стоматологии. В 53-м посылали учиться во Францию, в 54-м — в Италию, в 55-м — в Швейцарию. Я не только участвовал в научных конгрессах, но и имел возможность подробно знакомиться с оборудованием, инструментами, материалами, применяемыми в западной стоматологии.

— Вы были особой, «приближенной к императору», то есть достаточно близко соприкасались с людьми, которых простые смертные видели только на экране телевизора.

— Это были незаурядные люди особого масштаба. У Тито я учился высокому этикету. Он входил в кабинет и здоровался сначала с женщиной, старшей по возрасту, — это была санитарка, затем приветствовал медсестру, зубного техника и лишь затем обменивался рукопожатием со мной — главным, но самым молодым врачом. Мы привыкли видеть Брежнева капризным, немножко театральным. На самом деле он обладал колоссальной памятью, мог в три часа ночи читать всего Есенина наизусть. Дмитрий Шепилов в 32 года был прокурором Сибири, в 35 — главным редактором «Правды», он диктовал передовицу прямо на стенограмму, и она шла в набор. Он был достойным учеником Молотова. Устинов, министр обороны, знал директоров всех институтов и заводов по имени-отчеству. Молотов делал доклад на I съезде советских писателей по памяти, без шпаргалки. Необычайно высокой культурой и образованностью отличался Косыгин. У Фурцевой была лучшая частная библиотека в Москве, включавшая первые издания русских классиков. У Ворошилова был прекрасный баритон, он пел украинские песни, а Буденный играл на баяне...

— Как вели себя высокопоставленные пациенты на приеме?

Леонид Брежнев был артистичным рассказчиком. Он часто говорил о Никите Хрущеве, к которому в глубине души относился с уважением TOPSEC

— По-разному. Булганин, Каганович, Гришин, Устинов держались сухо, официально. Я много раз лечил в Крыму Цеденбала, у него была русская жена, которая вела себя как царица. Правда, к врачу она относилась снисходительно. Но в большинстве случаев все было иначе. Многих пациентов я ждал, предвкушая потрясающе интересные рассказы. Разговоры происходили не только в зубном кабинете, но и на Черном море, ночью, на террасе. Все это компенсировало напряженность работы. Эти люди порой открывались мне с неожиданной стороны. Брежнев был артистичным рассказчиком. Он часто говорил о Хрущеве, с которым внешне находился в контрах, но в глубине души, я это почувствовал, относился с большим уважением.

— На отдыхе вам тоже приходилось работать?

— Все тридцать лет работы в «кремлевке» я был на привязи. Дежурный диспетчер 4-го управления всегда знал, где я нахожусь. Днем и ночью. Служба работала безупречно. Поехал как-то с братом купаться на Клязьму — нашли. Был случай, когда у Хрущева неожиданно в воскресенье разболелся зуб. Я в тот день находился у себя на дачном участке, где делал дорожку. Разводил цементный раствор, без майки, весь в грязи, как вдруг появился «черный ворон»: «Алексей Иванович, собирайся!» Мигом принял душ, переоделся и в машину. Приезжаю, а пациент уже в кресле! Это ведь никуда не годится. По правилам врач должен был ждать пациента, но не наоборот! «Где вы были?» — строго спросил Хрущев. «На даче». — «Чувствуете себя нормально? Приступайте!»

Как-то поехал в командировку в Германию. Завтра мой доклад на международном конгрессе. Вдруг депеша из Москвы: «За вами отправлена машина. Рейсовый самолет готов». Срочная помощь потребовалась Брежневу.

— А Горбачева лечили?

— Михаил Горбачев с супругой были у меня на приеме всего один раз. У обоих рот был в полном порядке.

— Наверняка в вашей практике были забавные случаи.

— Конечно. Леонид Ильич Брежнев, например, был большой оригинал. Он любил вычурные костюмы, обожал оружие. И ему очень хотелось, чтобы все это оценили другие. Помню, как-то приезжали два американских ковбоя, которых он лично принимал. Они подарили Брежневу ковбойский костюм и два кольта. «Отлично, я ими буду пользоваться!» — заявил генсек. И в таком наряде, с кольтами на ремне, он пришел ко мне в кабинет лечить зубы! «Я сегодня американский ковбой!» — пошутил Леонид Ильич.

Доктор Дойников до сих пор не может забыть, как солнечным, но еще снежным днем 8 марта 1967 года на пороге его кабинета возникло яркое видение: Галина Брежнева. Дочка генерального секретаря ЦК КПСС явилась в короткой юбочке, в носочках и золотых босоножках. «Галя! Ведь холодно!» — всполошился доктор. «Алексей Иванович, вы очень отсталый человек. Сейчас так одеваются. А носить лифчик и трусики уже не модно». — С этими словами пациентка приподняла юбку и продемонстрировала онемевшему врачу последний писк!

...Бывшие пациенты не забывали Алексея Ивановича. Никому другому не доверял свой рот Алексей Николаевич Косыгин. До последних дней своей долгой жизни стучался в кабинет Дойникова пенсионер Молотов. В сухоньком старичке никто не узнавал когда-то всесильного наркома, которого Черчилль в мемуарах назвал самым умным человеком и министром своего времени, но с оговоркой «после Чемберлена»...

www.sovsekretno.ru


Смотрите также